Меню
16+

Газета «Магаданская правда»

09.05.2019 10:16 Четверг
Категория:
Если Вы заметили ошибку в тексте, выделите необходимый фрагмент и нажмите Ctrl Enter. Заранее благодарны!
Выпуск 34 от 09.05.2019 г.

Детство в казенных стенах

Парад 1941-го, Сталин, День Победы

Старшее поколение семьи колымского геолога Николая КАМЕНИХИНА с Рязанщины. В военные годы Николая Тимофеевича определили в детский дом, его отец Тимофей Мартынович воевал. О своей судьбе Николай Каменихин написал книгу «Преодоление». Николай Тимофеевич приехал на Колыму 62 года назад, окончив техникум в Миассе. Начинал он на золотой Теньке, потом работал в Мали, Лаосе, Никарагуа, вернулся в Магадан, простившись с коллегами, уехал на Южный Урал, к родственникам. Прочтите рассказ о военном детстве геолога Каменихина.

В детдоме присматривался к воспитателям, детям, наблюдал, как общаются. Помню, взрослые возмущались, почему не увозят в тыл, возмущались, мол, Сталин улетел на самолете далеко от Москвы. Ребята постарше говорили, что их отцы-солдаты громят всех немцев, и я сказал, что мой папа — герой в орденах на фронте бьет фрицев. На меня смотрели с восхищением. Завтраки, обеды и ужины нам привозили из столовой, но иногда машины куда-то забирали, и привезти еду было некому. Спать ложились с надеждой, что утром съедим ужин и завтрак.

Вскоре узнали, Сталин в Москве, немцы ни за что столицу не возьмут, а 7 ноября на Красной площади будет парад! Это произвело сильное впечатление, и мы о вожде говорили с гордостью. В день парада нас собрали в комнате, где на стене висела черная тарелка — радио. Никто не знал, когда оно «заговорит». Вдруг раздался хрип, и услышали голос, который мне не понравился. Я ожидал, что у Сталина он богатырский, представлял его выше и сильнее всех людей. Москву отстояли, постепенно мы, дети, привыкали к бомбежкам. Но как только начинала реветь сирена, плакали, ведь мы видели разрушенные и сгоревшие дома. Понимали, что произойдет, если бомба упадет на наше здание.

За первую военную зиму мы стали вялыми, ослабленными. Кормили картошкой, она пахла керосином, поэтому повара возмущались, но готовили из нее пюре. Другой еды не было. В летние месяцы нас возили на колхозные поля, где росли турнепс, картофель. Вытаскивали овощи любой спелости, мыли в речке и съедали. Изредка выдавали по столовой ложке рыбьего жира. Большинство ребят морщились и искали, куда бы его вылить. Я ставил на середину стола стакан, и он постепенно заполнялся рыбьим жиром, потом выпивал с удовольствием, но есть хотелось всегда. Жизнь в детском доме была однообразной. Не часто, но иногда нас собирали в зале, читали сказки, организованных игр и мероприятий почти не проводили. В основном мы были предоставлены сами себе. Позже понял, вместо воспитателей приходили нянечки, жительницы соседних домов. Играли, бегая по двору, кидая камни на меткость, лазая по помойкам в поисках еды. Рисовал я лучше других ребят. Обычно все они окружали и наблюдали за движением руки и рисунком.

Однажды в детдоме появилась нянечка. Говорили, она из знатной, интеллигентной семьи. Одета была в черные лохмотья, голову закрывал черный изношенный платок. Она выполняла самую грязную работу. Обращались с ней, как с человеком второго сорта, потому, что немка. Видел, как, убрав посуду, собрав, что осталось в тарелках, складывала и доедала в закутке. Ребята нарочно глумились над ней, когда пытался защищать ее, кричали: «Ты что, за немцев?». Поработала она с нами недолго: появилась, как призрак, и исчезла, ее звали Берта.

В 1944 году одна из воспитательниц объявила: «Начинаем подготовку к школе». Раздали по одной тетрадке и по простому карандашу. Из учебников на всех — три букваря и три арифметики, мы перерисовывали буквы в тетрадь. Никаких палочек и крючков не писали. Занятия вели нерегулярно, как-то увидел: мальчишки втихушку делали из листиков самолетики. Научили нас читать по слогам, коряво писать, считать, разучили таблицу умножения. При отсутствии профессиональных учителей, остром недостатке книг и пособий образование тормозилось.

По слухам мы знали, скоро конец войне. Дети фантазировали о встрече с родителями-фронтовиками. Представляли отцов, на груди которых с трудом помещались ордена и медали за храбрость в уничтожении фашистов. На боку — острые сабли и пистолеты. Отцы принесут вкусные подарки, и никогда не будет голода, хотя никто из ребят не знал, живы ли отцы-матери.

Однажды мне сказали: «К тебе пришли». Выбежал в коридор и в прихожей на деревянной длинной лавке увидел солдата. Мужчина вскочил и прижал меня к себе. Потом поднял на руки. Это был отец! Он рассмотрел меня и заплакал: «Коля, сынок, ты не вырос. Худой, кожа да кости. Ты уж прости меня, война. Ты не болеешь?». Я сказал, что живу хорошо, глупо улыбался и не отрываясь смотрел на родителя. Он достал из кармана бутерброд со сливочным маслом, два яйца, три конфеты в фантиках. Батя сообщил, что наши войска скоро победят фашистов, а его отправляют из Кенигсберга на Дальний Восток, на войну с Японией. Отец снова заплакал, взял меня на руки, прижал к себе. Сказал, что я — пушинка, обещал вернуться и забрать и побежал на сборный пункт. Как только дверь за ним захлопнулась, я разревелся. Меня окружили ребята, так я стал героем детского дома: это был первый случай приезда отца с фронта.

Конец войны встретили в новом красивом помещении. В большом зале окна были занавешены красивыми шторами, на которых изображена кремлевская стена, а в простенках между окнами кремлевские башни. С высоких потолков свисали сверкающие хрустальные люстры. Туалеты и умывальни поражали яркой белизной кафеля. Полы в коридорах и комнатах были застелены красными с зелеными кантами ковровыми дорожками, в столовой стояла красивая мебель. Воспитатели и внешний вид помещений напоминали сон. После ужина, который нам показался праздничным, отправили спать. Я долго не мог уснуть, было какое-то предчувствие, а потом провалился. Вдруг включили яркий свет в зале и нас разбудили громкими криками: «Победа! Ура-а!». Все стали прыгать на своих кроватях и кричать: «Ура-а-а!», обнимались, смеялись от радости. Вдруг небо озарилось многоцветными вспышками и веерами искр, свет погасили, чтобы смотреть салют. Дружно считали количество залпов, это был настоящий праздник. Казалось, утром начнется другая, хорошая и сытная жизнь, и мы радовались. На следующий день нас не будили до обеда. Долгожданная Победа окрылила всех, разговоры чаще касались темы возвращения отцов с войны.

Мой родитель — фронтовик-орденоносец Тимофей Мартынович 1913 года рождения — забирал меня в сентябре 1947 года. Рядом с ним шла незнакомая женщина, но она остановилась за калиткой детдома. Папа крепко обнял меня, показал на женщину и спросил: «Кто она?». Я понимал, что не мама. Папа-то думал, я забыл, что она умерла, когда мне было всего 3 года. Но поскольку женщина пришла с ним вместе, значит… И я выпалил: «Мама!»… Она бросилась ко мне, прижала к себе и стала целовать. С того дня Анастасию Александровну я называл мамой, ко мне она относилась, как к родному сыну.

Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи.